http://forumfiles.ru/files/0011/8f/1b/88186.css
http://forumfiles.ru/files/0011/8f/1b/13981.css
вот же
господитвоюмать
Играть с самим собой - тоже искусство. Джеф, надо возвращаться, слыш.

Советы по выживанию:
Пространство-время: Париж, февраль 2045 года, почти весь месяц нон-стопом метель, температура в районе 5°C, видимость 5 метров, слышимость как в подушку.

Ситуация в игре: #1 - о том, как мы проебали бронетранспортер; #2 - здесь был бы секс, но не случилось; #3 - поле чудес: отгадаете слово? #4 - и тут все запереживали за Скотти;
LYL NEBULA Условия нейтралитета IMPETUS:crossover REPLAY
СЮЖЕТ ПРАВИЛА ПАМЯТКА АНКЕТА ВОПРОСЫ !!!
• 7.09.16 - Мы не труп, мы некроморф. Так что на нашем дрыгающемся и блюющем теле ещё можно станцевать!

• 24.08.16 - Вообще-то, никто не сдох и игра продолжается.

• Бессрочно ваще - КОСЯК В ДИЗАЙНЕ? Пишите Нине. Нина исправит. Нина исправит все, кроме своих баллов по ЕГЭ.

ТВАРИ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ТВАРИ » Париж » [Nino-Jeffrey Dahmer] 02.02.45 'Главное - не стать дичью'


[Nino-Jeffrey Dahmer] 02.02.45 'Главное - не стать дичью'

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Пространство-время: Париж, XIII округ, ул. Пате / 2 февраля, 3°С, пасмурно и сыро.
Обстоятельства: встречаются в рассветный час два охотника. Два охотника - друг на друга. Один в засаде, подобно габонской змее, другой медведем сгребает в лапы сбившихся с пути людей. Встреча пройдет незамеченной - или замрут оба в ожидании первого удара?
Участники: Nino, Jeffrey Dahmer

2

Она была очень голодна: с приходом ночи улицы нулевого Парижа заметно пустели и все, что она слышала в темноте, подслеповато щурясь под покровом безлунной ночи - хрипы мертвой плоти, бесцельно льнущей к серым изувеченным стенам. Это уже не заставляло Джеф улыбаться - не после того, как она сама присоединилась к армии гниющих калек. Эти мысли приводили ее в неописуемый ужас и ярость, ведь она знала, что Базилю приходится жить где-то здесь. В том же мерзком смраде, который она не чувствовала уже довольно давно. Джеф приходило в голову, что она искала его практически наощупь, тычась в стены как новорожденный котенок. Но больше всего ей претило досадное понимание того, что все эти мысли перестали приносить ей страдания.
Боль ушла.
И душевные метания ушли вместе с ней.
Железный дровосек не прячется, нет, она не боится монстров и зараженных. Другие боятся ее и обходят сами - как псину, зараженную чумкой. Даже Плегма брезгливо оставляет ее ночами и Джеф перестает ощущать ее назойливый зов в голове. Странно, но тогда она думает, что без зова - одиноко. А потом, отправляется бродить рядом с трупами, вслушиваясь в ритмы шагов.
Шорк-клац-шорк-хрип.
Шорк-топ-клац.
Дровосек привыкла к отзвукам их присутствия, к клацанью их костей о стены и металл. Они движутся неосторожно, как хозяева - в собственном доме. Шаги людей совершенно...иные.
Они крадутся бесшумно. Или думают, что бесшумно. А Джеффри напрягается всякий раз, опуская ладонь, зажатую в кожаную перчатку с обрезанными пальцами, на рукоять топора. В такие моменты, застыв каменной горгульей на ступенях или в густой тени перевернутого грузовика, она может слышать биение собственного сердца. Хорошие моменты. Так она понимает, что все еще живет.
Так же, как и сегодня.
Ночь начала исчезать: она таяла где-то на горизонте, плавилась и превращалась в блеклые алые лучи. Холодное солнце медленно поднималось над землей, но Дровосек еще надеялась застать врасплох одного из ночных воров - мародеров, выбирающихся на ночные вылазки из своих глубоких нор.
Мерзкие крысы - безмолвно повторяла она одними губами. Из-за этих ублюдков она уже очень давно не знала вкуса живой плоти. Уже с неделю бродила по своим владениям, довольствуясь только скользким, мягким мясом чудовищ. Люди, по крайней мере, не напоминали ей по вкусу дерьмо.
Минуты до рассвета утекали сквозь пальцы и в какой-то момент она махнула рукой на безуспешные поиски. Смирилась с тем, что и этим утром в ее рацион войдет кто-то из некроморфов, снующих вокруг теплой каморки. Она обернулась, все еще щурясь и наконец увидела его.
Или ее? Не так важно, ведь оно увидело дровосека тоже. Человек на мгновение замер, будто задержав дыхание - так делали кролики, в том самом мире, который сгорел лет восемь назад. Может больше, Джеф давно сбилась со счета.
А потом ее жертва, заметившая как дернулась рука дровосека к рукояти топора, сорвалась с места. Он, или она, да как же тут разберешь? - метнулся на другую часть улицы и зараженная последовала за ним, перемахнув через капот разбитой иномарки. Под ее ногами захрустели стекла, впереди - хлопнула наполовину разбитая оконная рама, но мысли Джеффри были уже далеко - мысленно она уже сожрала печень этого шустрого крысеныша.
Не имело значения, насколько быстро бегает человек - она была быстрее. Она вломилась следом в какое-то здание, ввалилась в длинный полутемный коридор и немного поднажала, на ходу вынимая топор из «ножен». «Еще немного» - сбивчиво подумала Джеф и мысль эта будто впрыснула в кровь адреналин: она зарычала, метнув в спину человека тяжелый топор.
...И промахнулась - лезвие, натужно просвистев в воздухе, попало убегающему прямо в бедро и когда дровосек подскочила к нему, готовая наброситься, он повалился вперед.
Джеффри была так увлечена погоней, что не заметила тихого «треньк», разнесшегося по комнате - с кромсающим звуком в тело человека вонзилась какая-то тяжелая дрянь и они оба повалились на пол: Джеф, пытаясь отдышаться и человек - захлебываясь кровавыми пузырями. Колья торчали прямо у него в животе.
Прежде, чем зараженная успела прийти в себя от обуявшего ее кровавого марева жажды - заметила движение сверху. И попыталась откатиться в сторону...почти что удачно.
Она не почувствовала ни боли, ни огорчения - только услышала чавкающий звук и подобие хруста. Ее левая рука не двигалась - Джеф попробовала дернуться и поняла, что застряла.
Первым делом она подумала, что в нее вцепилась эта умирающая гнида, но когда зрение привыкло к полутьме, дровосек с удивлением обнаружила, что ее рука застряла под бетонной плитой, а в запястье впился кусок арматуры.
Не нужно было быть врачом, чтобы понять, что кость ее левой руки чуть выше запястья раздроблена ко всем собачьим чертям.
Она коротко взвизгнула - больше от удивления. И отстранено подумала о том, что раньше бы каталась по полу, скуля и рыдая, пытаясь высвободить свою руку из под завала.
Но это было бы раньше, а сейчас она была голодна.

3

- Открой, Свароже, зеницы свои, - шепот теплой дымкой окутывает скрипящую от влажности стаявшего инея и натуга канатную веревку, заворачивающуюся в причудливый морской узел вокруг остроконечных деревянных кольев и парочкой обломков обеденных лезвий.
– Пролей слезы на мертвую, - на выдохе, - земь! – длинная палка, колдующая смерть, оттянута до предела назад. Чудовищная сила удара медвежьей лапы удерживается жалкой бечевкой, растянутой неприметно меж обломков бетонной плиты здания. Оставалось лишь надеяться, что отсыревший и гнилой донельзя юзень выдержит несколько холодных часов в ожидании жертвы. Меньше пуда дрянного мяса стащить на порог безумного ученого мужа и пять качественных патронов дроби упадут в онемевшие ободранные руки.
– Даруй огонь воеже изгнать чернь, - в раскрытую ладонь мокрый смоляной тыкается нос, сзади слышится легкий цокот когтей о бетонное покрытие городских руин человеческой эпохи. Царь, хоть и двенадцатый год идет, всё также труслив и нежен, когда два его старших белых брата дыбят воинственно горбы, не терпя и мысли о старости или том, что, быть может, слух их начинает подводить. Сколь ещё аршин им стоит вместе пройти – с каждым днем больнее думать.
Пес подставил спину, на которую, опершись, легла рука, помогая Нине встать. В ботинке было неприятно сыро и кололо холодом, но каждый раз замедляться, чтобы смахнуть мокрый снег, кой раздражающе сгребала правая изломанная нога, роскошь недопустимая. Женщина уже даже не смотрит на то, во что превратилась её стопа, хоть и с каждым годом все меньше и меньше чувствует её. Когда совсем станет невмоготу, наверняка, решится на ампутацию и пришьет трость – уж надежнее и шустрее будет.
Царь вздрогнул – псы вздыбились и рванули в стороны, на горизонте объявилась стремительно приближающая тень – лицо, перекошенное от страха, впилось в глаза Антонины, но она лишь отрицательно махнула головой и рукой, резким движением, указала в другую сторону, вместе с оставшейся собакой рванув, как это для неё возможно, в серое нагромождение хлама, в котором одежда давала маскировку. Человек не понял. Человек не способен был понимать, цепляясь за её теряющийся в тени силуэт, как за спасительную тростинку.
Рука судорожно сжала белую шерсть на загривке, когда послышался влажный удар. Пес ощерил бесшумно пасть, предупреждающе, что преследователь здесь, совсем рядом, а Нина, как последняя дура, встретилась взглядом с захлебывающимся в собственной крови человеком – её трепетно заговоренные колья саднили прямо у него в брюхе. Бежала кровь и шипела проклятия человечеству, уничтожая снежную насыпь на полу, втекая, незатейливо, в колею, созданную покалеченной ногой скрывшегося в хламе трусу. Ещё один глухой удар – сработала вторая часть смертоносной вехи, и теперь женский вскрик раздался в утренней полумгле, как некогда рассказывал отец – о том, как умирала мать. Чуть шумнее, чем надо, неровный вдох. Нина глядела псу прямо в глаза, не прекращая заклинать: «не шуми». Она чувствовала напряжение в лапах зверя, как остекленел его взгляд и камень под кожей, перестала слышать движение на улице, значит, они готовы выстрелить яростнее дроби её обреза. Дрожь выдает нетерпение. «Ёлс, черт, не позволь им». Были ли тут боги, чьи имена она зовет? Вряд ли. Лучше бы здесь никого не было.
Силок як на медведя до хруста сжался вокруг левой ноги, словно знал и видел, насколько бесполезна её пара – и рванул к стене, вырывая болезненный сдавленный стон – чудовищное треугольное существо, обласкавшего раскуроченную стену, липко смыкала глазницы – или то был рот? Рычание под ухом оглушило после продолжительной тишины сознание: Царь, с визгом, впился в узел хомута богомерзкой твари, и давление мертвой хватки борзой Нина чувствовала ногой, не страшась, что в любой момент клыки пройдут и сквозь её плоть. Белые тени ещё двух собак метнулись, не обратив внимания на лежащие в кровавой испарине тела, дабы сорвать и опрокинуть наземь противную тварь, яростно рвать, исполосовать когтями частично обломанными – и всё без лишнего шума.
«Они уже идут», - ужасная мысль вынуждает найти рукой обрез, но он брошен на старом месте возле хлама, а тварь раскидывает крыльями псов, одного расстилает на мусоре с ужасными звуками, другой отлетает чуть ли не к лестничному пролету второго этажа, Царь же успел отпрянуть в сторону, за спину Нины, всё также с визгом поджав хвост. Прожеванный хомут уходит внутрь, на смену ему – ещё три, два лишают шанса бежать, другой с необъяснимой точностью метит ровно в лоб. Она так близка к нему, что чувствует сквозь холод зловонный ужас из его жалкой мелкой пасти. Тварь, «это то, что было нужно», рычит она, выдергивая и разрезая пояс лезвием старого, но любовно наточенного мачете, и наносит рубящий вкосую удар, с хрустом, липко, но кровь не брызгает – потому что кровь в трупоедах давно сгнила. Голова держалась на неком подобии человеческой кожи, хоботки сукиной детины были мгновенно порезаны. Не мешкая ни секунды, Нина прыжком с рук подлетает к обрезу и, щелкая предохранителем, наставляет два чернеющих дула на голову очухавшейся женщине. В крови. Этот человек был обречен. Нет, это не вина Нины.
- Не шевелись, сука.
Что мешало сделать ей выстрел? Расстояния семи метров, что отделяли её и, несомненно, зараженную, хватит, чтобы дробная пуля взяла скорость и радиус поражения несовместимый с жизнью. Будь ты хоть бог регенерации, чем ты станешь, когда верхняя часть туловища вместе с головой образуется мазней на мусоре. Вот только на шепоток лупары сбежится вся местная детвора, а Нина не то, чтобы готова к бегу на длинные дистанции. К ногам притерлись морды, одна совсем побитая – Хозяин хорошо приложился об острые куски бетона. Тем не менее, он не забывал скалить окровавленную пасть в сторону той, что оборвала охоту. Нет. Никаких погонь на сегодня.
- Ты мне не нужна. Мне нужна лишь эта мертвая мразь. Свали.

4

Ярость и голод застлали разум дровосека - в миг, когда она поняла, что левая рука не послужит ей больше: до тех пор, пока она не выжрет человеческое тело до самого основания, вгрызаясь в жесткие мышцы и лаская вены кусками-ошметками языка. Она обессиленно зарычала, но вместо рычания из ее глотки вырвался неясный клекот, напоминающий сильнее шипение сломанного приемника. Тогда она дернулась снова.
Не вышло - вся ее ладонь, раздробленная плитой и запястье, разможенное неровными, толстыми кусками арматуры, только влажно «шмякнула» и Джеффри с легкостью распознала в этом томном и тихом звуке - звук разрываемой плоти. И тогда, все эти потуги потеряли для нее всякое значение.
Вскинув голову, Джеф взглянула в лицо темноты - в мутных грязных пятнах она различила движение, но больше услышала - шорох и напряженное дыхание, напряженное, словно какой-то неведомый зверь выдохнул через силу, все еще решая: наброситься ли? Она заклокотала снова, чувствуя себя невероятно уязвимой в этой комнате, рядом с распростертым, расплющенным телом и завозилась, пытаясь вырваться из хитроумной ловушки. Клекот превратился в тихое шипение, а шипение - в визг инфектора, притаившегося в тех же потемках, что и другой. Тот, который поймал их троих на одну и ту же наживку.
И она завозилась яростнее, как крупная дичь, угодившая в капкан.
Еще на миг дровосеком овладело отчаяние: она скрючилась возле плиты, оттолкнувшись от нее обеими ногами, но рвать - слишком долго. «Можно быстрее» - рассеянно подумала Джеф и вглядываясь в то, как мелькают вокруг нее тени: волков...или собак?, и гниющей плоти инфектора, позволила своему уродству вырваться наружу. Щупальца, скрученные на ее спине, оттягивающие куртку так, что она казалась горбатой, полоснули по материалу изнутри. Комната заполнилась сухим треском ткани, лопающейся вокруг острых лезвий. Одна из теней отлетела в сторону и дровосек не стала ждать.
Лезвие на щупальце - самом длинном, вошло в ее же собственную плоть, обрубая кусок руки с раздробленной костью и женщина откатилась назад, целой ладонью вцепившись в рукоять топора: с глухим выдохом она выдернула его из тела своей жертвы, уже давно отдавшей концы и сгорбилась сильнее.
Она не могла перевязать рану - не тогда, когда дуло обреза взглянуло прямо на нее. Даже поесть толком не могла, чтобы не подставить теням свою спину. Сейчас она всех их ненавидела, инфектора тоже - поделом сукину сыну!
Она непонимающе покачала головой, пережимая кровоточащую руку с ошметками кожи на ней щупальцем - чуть выше локтя, чтобы замедлить кровотечение и клацнула зубами, вслушиваясь в человеческую речь.
Джеффри почти ее забыла: с трудом распознала английский с сильным, неправильным акцентом. И поняла - перед ней точно не француженка. Ведь женщина же, судя по голосу.
«Не он, не мой сын» - выдохнула дровосек с облегчением. И постаралась запомнить каждую нотку этого голоса, чтобы потом отыскать. И заплатить по счетам: за сорванную охоту и ладонь, потерянную под холодным бетоном. Но позже, не сейчас. Дровосек была голодна, она была в ярости, но благоразумие было еще сильнее первобытного чувства жажды. Знала, что может не вытащить себя отсюда живой, если нападет. И тогда - все же ответила, оплетая зубы тонкими щупальцами - множеством языков и глотая слова.
— За'рай, но тр'п мг'й. — кивнула на лужу крови под телом. Ей нужно было чудовище? Так пусть берет, берет и уходит.
Джеффри знала - они скоро будут здесь. Даже если гниющие и зловонные трупы не услышали того бардака, что они здесь устроили, то Плегма узнает. О-о да, она все знала.
Дровосек почуяла, как шепот скребется в ее череп. Интуитивно предположила, что девку уже ищут. Она даже постаралась припомнить планировку здания, но не смогла. И решила, что выходить придется через тот же коридор, откуда пришла.
Ее щупальца застыли в воздухе без движения. Что же, если эта решит попытать счастья - пусть попробует. Хорошо, что она не знает, что Железный дровосек не раз уже состязался с пулей.

5

- Какая же ты срань, - с острым отвращением на лице произнесла Нина, глядя на переплетающиеся языки во рту женщины, мямлящей пуще младенца. Псы припали к земле, только заслышав хрипящие неуклюжие попытки воспроизвести человеческую речь - богомерзкая тварь. Ублюдок шайтана – он всё же совершил свой дьявольский обряд, под самым носом флегматичных и вертихвостых французов. Этому просто нельзя существовать в земном мире. Задребезжал спусковой крючок ружья под потерявшим твердость пальцем.
- Так давай, проваливай вместе с ним, - глухо зашипела женщина, - немедленно, блять, - агрессия в голосе автоматически дает команду собакам притеснять врага: медленным, крадущимся шагом обступать со стороны, самому крупному, окровавленному Хозяину, невзирая на поддернутые кровавой пеленой глаза, ловить взгляд жертвы. Нина не планировала первой светить спиной. Она не может быть и уверена, что человекоподобная тварь оставит, не загорится идеей преследовать. Брехня. Будет. И это внушало ледяной ужас в сердце, страх за самое ближайшее будущее – буквально за углом. Чувство неминуемого конца, а как все смешно произошло.
И нельзя выстрелить. Оказать помощь – тоже. Эй, слышишь, гордость, ты погубила мир!
Разливая вязкую красно-бурую жидкость, полуженщина отползала назад, утягивая за собой и с некой легкостью разрывая тело несчастного человека, погребённого под охотничьими ловушками и погибшего из-за них. Человек, может быть, и слабое существо, не представляющее причин для страха, но вот какое-либо его созидание внушает отвращение.
Дуло дробовика исправно следит пустым безразличным взглядом за каждым движением незваного гостя. И гость не сводит остервенелых глаз: мимо псов, сквозь мглу различая и запоминая черты лица отныне своего врага. Заметила ли она хромоту? Нина не двигалась.
Впивается зубами в плоть, неестественно откусывая куски мяса и проглатывая почти что сразу. Шайтан в человеческом теле явно не доволен отсутствием заостренных медвежьих клыков в своем рту. «Выломать бы их тебе».
За спиной уродца рассвело – солнце озарило снежную пыль на дороге, испещренную следами, и нелепые силуэты вырисовали свои длинные тени, всё ближе подползающие к развороченному входу в дом.
- Замри, - моментально прохрипела Нина, даже не зная, кому: себе, собакам или за каким-то хером выползающей вражине, которую наоборот бы кинуть им навстречу. Они ж там, блять, все свои. Псы, навострив уши, заглохли в рычании и попятились назад, спотыкаясь об мусор, но неизменно ища выемки, куда бы могли втиснуться – вдруг случайно? Вдруг трупоеды пришли не на звук развернувшихся здесь событий и, впотьмах ничего не разглядев, продут мимо. Сука, как же.
Издевательская улыбка растянулась на лице женщины, быстро сменившись на выражение человека, который собирается совершить практически невозможное для своего рода – и будет за это проклят.
Преодолев невероятно мерзкое чувство в ноге, Нина наступила на неё так, как если она была здоровой, чем быстро покрыла дистанцию между собой и отродьем шайтана, воспользовавшись тем, что гость отвлекся на осознание разворачивающейся за спиной картины. Обрез грубо впился в затылок и прижал голову женщины к земле, остальное тело было успешно и без проблем повалено в сторону крупных обломков стены, сокрыв их от прямого взгляда надвигавшихся некроморфов.
- Не шуми, - буквально на ухо, одним горячим воздухом, прошептала Нина, пытаясь, но безуспешно, унять трепет что в теле, что в голосе, не понимая, то ли от страха, то ли от ударившего возбуждения адреналина. Все разом – она ополоумела. Ты безумна! – Только попробуй, - уже угрожающе прошипела она то, что и так было ясно с самого начала.
Собаки встали на пружины – и стремительнее пули вылетели под ноги расчленителей, привлекая их взгляд, но без лишнего шума – сдернулись в лабиринт узких проломанных и ещё темных улиц, позволяя тварям себя не терять из виду и не приближаться слишком уж быстро. Уведут, разделятся, чтобы разбить толпу, и по выверенным норам бесшумно вернутся в теплые объятия своей матери или, скорее всего, сестры. Сумасшествие? Именно оно. Но эти три брата столько лет уже этим занимаются, что Антонине даже было спокойнее, когда они были отданы сами себе на откуп, не привязанные к инвалиду, к камню на их шее. Пускай это была и неприятная правда, но далеко не воля человека влияет на решение животных быть с ним и спасать его всякий раз, как он допускает ошибку.
- Они ушли, - не отмыкая лупары от головы своего врага, Нина вслушивалась в окружение, не замечая подозрительных звуков, но не решаясь предпринимать хоть какие-нибудь заметные движения, всё также придавливая своим весом обезображенное тело гостя. Её серая куртка пропиталась кровью, но не столь значительно, как если бы кровотечение не было остановлено – беглый взгляд в свете куриной слепоты подтвердил догадку – то, что уже успела съесть тварь, пошло на заживление страшной раны.
- С-сука, - снова шипит Нина, отклонившись от женщины и только сейчас заметив, как её лицо было близко к мерзким щупальцам спины. И, тем не менее, это заставляет её замереть, ненадолго, но очень похоже на очарование их движением.

6

Оторванные от кости куски все еще теплого мяса оседают в желудке приятной, горячей тяжестью. Это немного успокаивает дровосека и злоба ее постепенно утихает. Настороженность не уходит - она косится не на человека и не на дуло обреза. Глотая мягкие волокна артерий, Джеффри подслеповато следит за пальцем, подрагивающим на спусковом крючке. Успеет же среагировать, вдруг что? Джеффри хочется в это верить, как в собственную неуязвимость еще несколько долгих минут назад.
Собаки проносятся мимо нее, но не прыгают, чтобы вцепиться прямо в глотку. Не она цель - угадывает дровосек по траектории их движения, по смутным росчеркам теней в рассветной дымке. Но обратив свой взгляд к собакам, теряет человека из виду. Сразу после - недовольно шипит, чувствуя холодную сталь прямо под затылком - дуло, подпирающее нежную кожу под спутанными, грязными волосами. Заметив краем глаза, как исчезают рваные силуэты в дверном проеме коридора и хрипение становится тише, Джеф догладывает кусок человеческой ноги, оставшийся в ее руках и напряженно вслушивается в то, что над ней происходит.
Ругательство, брошенное сквозь зубы и смутное движение прямо за спиной - давление исчезает так стремительно, будто девка в отвращении пытается отшатнуться. Уже и без того немало смертей принесла человечеству глупая брезгливость. И еще принесет. Джеффри облизывает губы - все они запачканы в крови.
Её щупальце - самое бесполезное, без кости на конце, хватается за край оружия в человеческих руках, вырывая раньше, чем силы вернутся в расслабленное было тело. Остальные - опутывают, связывая по рукам и ногам и дровосек отталкивается от пола всеми конечностями. Как животное. Если умна - орать не будет.
Она преодолевает комнату резкими скачками, нисколько не беспокоясь о том, как из стороны в сторону мотыляет ее новую ношу. Когда зараженная вырывается в очередной коридор между темными комнатами, ее невольный пассажир бьется об угол дверного косяка. Молчит? Хорошо. Очень хорошо, что в эти тесные бетонные каморки не сбежится весь город. Джеффри бы очень не хотелось умирать.
Она переползла на стену, пересекая пространство под самым потолком, где побезопаснее. Плотнее сжала человеческое тело щупальцами, отогнув лезвия так, чтобы при очередном рывке они не вонзились в мягкую плоть.
Так они преодолели еще несколько комнат, взобрались выше на этаж. Только тогда, когда в одном из офисных помещений захлопнулась дверь и они оказались в комнате с высоким потолком и большими окнами со стеклами, перебитыми еще очень давно, дровосек откинула человека от себя. Только оставила себе ее оружие, все еще обвивая его мягким концом больного щупальца.
Откинула тело к окну и кивнула - мол, смотри. Раньше надо было расходиться.
Краем уха Джеф услышала грохот, лай собак - где-то поодаль. И сама подобралась к окну, осторожно выглядывая. Обычно, так уж повелось в этом мире, некроморфы редко поднимали головы к небу. И сейчас они толпились внизу. Ко входу в здание еще ползли самые медленные - блевунов гнуло, ноги прогнулись под весом тяжелого тела. Грохот послышался снова. И звон стекла - уже недалеко.
Может быть, девка спасла ей жизнь. Но и руку тоже отобрала она. Сейчас - подумала Джеффри, подозрительно щурясь на человека, - сейчас они были квиты. Только это не значило, что на этот раз эта не спустит курок при первой же возможности.
Зазвенело снова. Она уже знала, что может так громко звенеть.
А потом, оно взревело.
— Тв'ги с'ба'и мг'т с'ох'ть. — негромко, без какой-либо жалости произнесла дровосек, краем глаза наблюдая за тем, что делает ее враг. Сдохнут и сдохнут - ей-то какая разница? А вот девка забеспокоилась. Видимо, для нее это что-то значило.
— Тв'гь про'нл'сь. — добавила Джеффри, указав обрубком в ту сторону, откуда раньше пришел звук.
И подумала: убивать ли? В конце концов, ей все еще было знакомо чувство благодарности.
Эта не выстрелила, когда могла. И прирезать ее просто так... Какой тогда пример она подаст Базилю?

7

Собрав металлический привкус во рту – зло сплюнула на пол слюну и сопли вперемешку с кровью. «Хоть зубы не выбила и на то, срань, спасибо». Весь тот молчаливый и болезненный путь, обездвиженная богомерзкими и по виду, и по запаху отростками, Нина корила себя за самонадеянность. В ублюдочной человекоподобной твари не было ни капли человечности – жадность, присущая тупым одноклеточным, чтобы жрать и жрать. И теперь женщина на каком-то чертовом этаже, куда не скоро доберутся её псы, спасающие жизни сентиментальных двуногих, где наверняка будет медленно расставаться со своими конечностями и пару раз увидит собственный внутренний мир в окровавленной (целой) руке зараженной.
Языком смачивает разбитые губы и пытается дотянуться плечом до левого глаза, застеленный кровавой стеной из разбитого лба. Глухо матерится, понимая всю тщетность попыток – хотя бы из-за того, что кровь так просто не перестанет идти, как из обычной раны. Разрывать дефицитную одежду не имелось желания и Нина решила, что хер там, будет истекать, ей немного осталось. Правая рука схватилась за разбитую оконную раму, игнорируя остатки стекла и, на удивление, не получая новых порезов на черных от прилипшей к крови пыли ладони. Нога при движении разрывалась болью. Не той, что при переломе, но явно недовольная столь кощунственным нагрузкам и потрясениям. Панорамный вид на город, чьи пики освещены и улицы в этом контрасте, остававшиеся пока ещё в тени, словно провалы в бездну, где изредка мелькали угрожающие отблески трупоедских желтоватых лезвий, внушали глубокое беспокойство. Глупо было надеяться увидеть в этом переплетении мазутных линий белые шкуры зверей.
Истошный визгливый лай ворвался в сознание тонкой иглой. Ударная волна прыгнувшей Твари поднимает зверскую волну пыли, обломков и силы, опрокидывающей всё на своем пути. Хозяин, будучи и так контуженным недавней схваткой с инфектором, остается в забвении до самого конца, когда его сердце рвется в голодных челюстях и позвоночник с хрустом разламывается, отдаваясь на съедение толпе. Император не успевает встать. Вой боли и ярости: с вырванными задними лапами он смыкает пасть на голове одного из трупоедов. Трусливый Царь переминается с лапы на лапу в своей маленькой норе, созданной из упавших обломков, наблюдая за тем, как отрывают куски шерсти и мяса от его братьев, а те не смеют даже взвизгнуть. Оторванная голова Императора ещё несколько секунд вгрызается в плоть некроморфа. В конце концов с отчаянным, наигранно угрожающим лаем, самый младший из братьев отталкивается лапами от земли, но остается погребенным под лапой Твари – наверное, он не успел даже осознать.
- Они. Живы, - твердо и сдержанно процедила сквозь зубы Нина, сжав пальцы в кулаки до крови: в её глазах вспыхнули клубы пыли над дальним выходом из метро и крик, распространявший вибрацию своей ярости на далекие мили. Ни шкур, ни хотя бы звука – всё заволокло белым шумом возящихся внизу трупов и звоном, стоящим в ушах. Виски сдавливало и глаза, казалось, вот-вот сдадут лишь от мысли о возможном страшном событии – и от чувства своей абсолютной беспомощности.
- А если сдохнут, - она сглотнула острый ком, не меняясь в лице и не переводя взгляд от города, - я не дам тебе покоя, - неровный вдох, покрасневшие глаза впиваются в лицо, возможно, самого заклятого врага в её жизни, - даже когда ты умрешь. - Дрожащая усмешка. И хоть где-то глубоко в сознании она понимала, что винить нужно далеко не зараженную, сейчас она готова была разорвать её голыми руками.
- Давай же. Сожрать же надумала? – не двигается, в руках наливается сила, теплимая яростью, досадой, обидой, разочарованием, отчаянием, шоком, адреналином. – Ну. Выбью тебе зубы напоследок, - лицо искажается насмешкой, злой и вызывающей.

8

— З'хлп'нись. — злобно процедила Джеффри, щурясь - тяжело предугадывать движения против света. Но сама виновата, ведь никто не заставлял ее тащить эту психованную наверх. Ее же собственное решение, верно? Никто не заставлял ее предупреждать о Твари. Хотя не догадался бы только глухой - что еще может так голодно реветь на опустевших улочках Парижа? Даже уповая на собственную реакцию Джеф не могла не понимать того простого факта, что ее шансы превратиться в мокрую лепешку на асфальте мгновенно выросли до небес. Что неприятнее всего, становиться этой самой лепешкой вообще не входило в ее планы.
Она взглянула на свою покалеченную руку и выругалась сквозь зубы: сожранного куска не хватило бы и на то, чтобы полностью затянуть культю кожей и проклятый обрубок теперь сочился темной кровью, оставляя на земле густые кляксы. «Херово», черт знает зачем озвучила дровосек очевидное в своей голове. Оттуда не ответили - видимо позволили зараженной самостоятельно разбираться с тем дерьмом, в которое она угодила. Ни на секунду не задумавшись, она выругалась еще раз.
Грохот усилился - Джеффри понятия не имела, что за дегенерат додумался привлечь внимание твари. И какого черта его понесло именно сюда, но одно она понимала точно: с этой улицы, желательно из этого квартала и из ближайших двух, нужно сваливать. Сваливать, потому что буйствовать этот кусок бесформенной плоти может долго. Твари были не особо разборчивы в еде, но самой зараженной казалось, что ее сородичей они употребляют с каким-то совершенно особым аппетитом. И еще заведомо неизвестно, что же все таки лучше - превратиться в кроваво-красное пятно или стать ужином этого грузного уродца.
— У'дить. В'рну ор'гжи'е, к'да в'берем'я. — не моргнув глазом солгала Джеф, внимательно присматриваясь к опасной хромоте бешеной сучки. Сначала ей показалось, что проще всего - выкинуть ее из окна, отплатить за все разом. Может быть, если ее вонючие псины еще живы, они погибнут над телом хозяйки, пытаясь защитить ее от неминуемого обращения. Но при ближайшем рассмотрения мысль эта оказалась дерьмом еще большим, чем их текущее положение - лишний шум привлечет внимание. И выбраться с этой улицы, уже запруженной гниющими монстрами, станет в разы труднее.
«Прострелить ногу?», подумала она, совсем по-птичьи склонив голову. Но отмела и эту идею - с простреленной ногой девка будет идти слишком медленно и попытки оставить ее в живых мгновенно потеряют всякий рациональный смысл. Она должна была быть пушечным мясом. Живым щитом, а не бесполезным мешком с костями. Пусть хоть перед смертью будет полезной - бесчеловечно, но здраво рассудила Джеф и кивнула этой на плотно прикрытую дверь.
«Иди», понятное без каких-либо слов - вот что имела в виду дровосек. И плотнее сжала обрез щупальцем. Это не было ни просьбой, ни предложением. Это было приказом. В конце концов, здесь бы она не выжила при любом раскладе. Ее собаки еще скачут внизу, если не роют землю - Джеф давно перестала слышать их обеспокоенный лай. Выбора у нее не было.
На пол опустилась еще одна тяжелая капля. Дровосек не выдержала, опустила взгляд вниз - края раны слегка раскрылись, но кровь и не думала хлынуть фонтаном снова. Она пропитывала кожу, оседала на ней. Боли зараженная не почувствовала, но едва различимое жжение на краях страшной раны...
«Мне кажется», мотнула она головой, стараясь убедить себя в том, что ощущение это - всего лишь полузабытый морок из далекого прошлого. Жжение не прошло и Джеф постаралась просто не обращать на него внимание. Не сейчас. Она просто подумает об этом как-нибудь потом.
Надвигаясь на человека, оттесняя ее к двери, дровосек подумала о том, что неплохо было бы сожрать стерву, когда они выберутся отсюда. «Если выберемся», все равно добавила подсознательно, отмахиваясь от этой мысли как от назойливой мухи. Нет, здесь она не могла умереть, ведь сын все еще ждал ее - так она себя успокаивала. И прекрасно понимала, что занимается очевидным самообманом. В действительности, ей было плевать.

9

Нина не шелохнулась, когда брызги соскочили со щупалец человекоподобной мрази на её лицо; не думала она и трогаться с места, когда её пытались оттеснить к двери – заставить подчиниться чужой, дьявольской воле. Не смущал даже запах собеседника, тяжестью осевший в носу и легких, вынуждая биться сердце неприятно тягуче.
- За дурака меня держишь? – окончательно одуревшая от буйствовавшего адреналина в крови, она потеряла счет времени и слуха, как и страх стал лишь пищей Зверю, что грузно, но ещё сонно, вздыхает внутри под ребрами, жаром обдавая плоть изнутри. Улыбка в игре теней и света утра стала принимать нечеловеческие черты, и даже голод.
– Сколько ты живешь со своей культяпкой и мыслью о ничтожности перед ужасом, сжимающим тебя в кольцо, - издевательский смешок, мельком зацепив взглядом обрубок конечности, - а сколько лет выживаю я? – изогнула бровь. Богомерзской твари не суждено ни поколебать, ни, тем более, сломить духа и воли представителя исчезающей человеческой расы, кою она, несомненно, считает ничтожной, хотя сама некогда была её частью, но отреклась – осознанно, а потому не терпит пощады. И чем дивчина думала, когда убирала палец со спускового крючка: что, мол, облагоразумится – вынырнет из забвения разум и осознание своих ужасных поступков?
- Отдай ружье, [шлюха]1, - Нина не протянула руки, ибо не было нужды при такой близости в каких-либо действиях. Создавать риск получить ещё и сломанную руку даже в перспективе не радовал. Такого удовольствия бестия от неё не получит.
Мир кружил и воровал минуты: гомон внизу усиливался и дополнялся скрежетом костей о панельные блоки; свинцовым шагом символизировалась Тварь, подступающая к порогу – в поднятой дымке зловонного дыхания и пыли виднелся переливающийся горб, треща чудовищными по виду и возможным своим составом пластинами. Нина знала, что в том метро спит оно; собаки ей об этом сказали, но все равно решила свершить охоту так близко к отвратительному логову.
- Тик-так, - поддела мыслительный процесс женщины охотница, оставляя на подоконнике окровавленный след от саднящей ладони, проведя ей по боковине куртки. И только далеко опосле вспомнив, что именно эта сторона была измазана черной клятой жижой (какая кровь! она так не выглядит) из существа, стоящего рядом с ней и решающего, сколько осталось Нине наблюдать за медленным гниением цивилизации, определённо всерьез не рассматривавшего такого унизительного для себя конца. «Кукушка-кукушка…»
- Тик-так, - одними губами обрисовала слова, на секунду пространственно оглядев городские руины.
Антонина знала, где пройти, чтобы остаться незамеченной: в конце концов, с каких пор охота на чудовищ не подразумевает спешных путей отступления? Вот только не одна зараженная была полна мыслями о животной злобе и выгоде лишь для себя, хотя, определённо, они обе не понимали истинных причин того, что сохранили друг другу жизни – являясь остервенелыми врагами друг другу в своей природе.
- Ты без боя отсюда уже не вырвешься, - закостенелым голосом, полного безразличия, оповещает Нина, спиной упершись в подоконник, ярко контрастируя со своим минутным назад состоянием. – А у охотников, коль не ведаешь, есть «черные ходы», - все-таки говорит она, - и цена ему – моё ружье, - также спокойно завершает, ставя просто напросто перед фактом необходимости совершить кощунственную сделку. Время было протянуто ими достаточно воеже оказаться в практически безвыходной ситуации. Нина, конечно, рисковала – её могли смолоть, особенно мстительно разрывая ещё живую; пытать, не менее приятно, - вот только время, «милая, время», которого не было для этих действий. И либо козья чертова подстилка принимает условия, либо уносится восвояси – к смерти в челюстях трупов, коим и она окажется совсем скоро. Как не страшно ей видеть их и осознавать участь - или же, вот же умора, эта женщина не понимает ожидающей её кончины?
В дверь недружелюбно ударилось тело.

10

Время со временем (до чего же мерзок все же этот каламбур) не только стало непозволительной роскошью, ныне оно превратилось в саму основу выживания. Промедлишь, завороженный тенями, пляшущими на стенах,  отброшенными костями и гнилой плотью, затянутой в кожу как в корсет - сдохнешь. Поторопишься, подгоняемый хрипами в порванных легких, пением кровяных пузырей на ободранных губах - сдохнешь. Рано или поздно приходится делать выбор - и его нужно было делать прямо сейчас.
«Проклятье», зарычала Джеффри беззвучно, зажимая утробный, голодный звук за губами - запирая там, где он отзовется только лишь вибрацией под кожей, у самых ключиц. Не больше - рядом снуют чертовы твари. Обрез, который она любовно лелеяла в своей покалеченной плоти, чуть помедлив опустила на обшарпанный пол, в двух шагах от себя. И отступила еще немного, неохотно подпуская незнакомку к оружию - не думала ли она случаем, что получит свой бесполезный кусок собачьего дерьма прямо в руки? Определенно, нет.
Дровосеку не нужно пожимать человеческой, теплой руки, зачем, если сделка с дьяволом уже состоялась? Она усмехнулась краешком губ, наблюдая за тем, как меняется женщина в лице, пусть и лицо ее для Джеф - сплошные нечеткие пятна, размытые линии. Акварель, в которую бухнули слишком много воды. Видит Господь, как счастлива была бы она научить Базиля рисовать акварелью!
— Я н' у'ру. — с поразительной уверенностью заявила женщина гнетущему «никуда», толком ни к кому не обращаясь. Не умрет, потому что еще не время. Потому что тело ее выдерживало и не такие нагрузки. Но подсознание тут же влезло, подмечая с совершенно не свойственной ему хитрецой: «никогда не знаешь, какие именно нагрузки тебя доконают, так?» и она устало отмахнулась от этих мыслей. Позже. Просто, мать твою, не сейчас.
Она не поворачивается спиной, краем глаза наблюдая за сумасбродной девкой - не уверена, что та не решит выстрелить прямо промеж лопаток. Что ей мешает сделать ее мишенью, чтобы тихо и спокойно заползти в грязную нору, из которой она по дурости вылезла?
Вспомнилось, как вцепилась она в труп ползучей скотины с костью-рогом. И брошенное вскользь «охотники».
«Значит, работает не одна», мгновенно переключилась Джеффри на деловой лад, отступая ближе к спасительной тени стены, подальше от окна. Тварь была совсем близко - можно было бы почувствовать ее дыхание, громкое и сиплое - будто разом дышал добрый десяток голодных ртов. И ведь тварь действительно была голодна - куда голоднее других, снаружи.
И словно в подтверждение ее незамысловатых, отчаянных мыслей, по хлипкой двери ударило нечто. С громким стоном - так стонали когда-то в госпиталях умирающие, захлебываясь розоватой слюной, - ударилось снова. Заскребло по дереву и стене, пытаясь протиснуться в какую-нибудь узкую щель.
Непрошеный гость отступил на шаг (будто знал, как следует лучше ему навалиться на клятую дверь) и попробовал вновь. И на этот раз, на этот раз дерево уступчиво поддалось, отлетая в сторону на одной единственной уцелевшей петле.
Джеффри неприязненно взглянула на крючковатые руки, загребающие воздух - часто, хаотично, будто руки новорожденного. Потом - на девку с ружьем и заклокотав, преградила твари дорогу.
«Пожалею об этом», знала она, наконец подставляя спину. И мгновенно позабыв обо всем, что вокруг происходит, рванулась к стонущему ублюдку, оплетая прежде всего его кости, гневно рассекающие воздух над головой - лишившись мобильности мертвечина засипела сильнее, клацая остатками своей прогнившей челюсти: отсекая сначала один нарост, а следом и другой, Джеффри без особой к трупаку жалости пнула его ботинком в грудь, а повалив, с мягким шлепком и едва различимым хрустом перерубила тонкую шею.
По одному они были не так опасны - а вот если...
Оно себя не заставило ждать - в проходе, зияющей дыре меж офисами и лестницей, показался блевун. За его спиной копошилось с десяток других. Джеффри чертыхнулась, едва рассмотрев в неясном движении очертания щупалец.
— К'да? — накинулась она на свою напарницу поневоле, напряженно сжимая зубы. На лице ее проступили желваки, а на лбу - испарина. Они были как крысы в ловушке. Как крысы, черт подери.


Вы здесь » ТВАРИ » Париж » [Nino-Jeffrey Dahmer] 02.02.45 'Главное - не стать дичью'


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC